Говорят, что в одну и ту же реку нельзя войти дважды, но Александру Смышляеву это удалось. Речь о повести Федора Достоевского «Дядюшкин сон», поставленной в Русском драмтеатре в 2003 и 2025 годах, где он играет Мозглякова. Причем если в первом варианте персонаж решен вполне традиционно и классично, то во втором актеру явно захотелось похулиганить. Жидкие усики и кривая бровь, сутулая спина и корявые ноги, характерный выговор «в нос» и мелкая, «мышиная» жестикуляция создают впечатление плюгавца, каких еще поискать. Но мы улыбаемся, потому что понимаем: перед нами не реальный портрет героя, а карикатура. «Сам образ я придумал намного раньше и все ждал, куда бы его применить. Режиссер Алексей Доронин был не против и охотно предложил мне сыграть „мерзкого“ Мозглякова», — рассказал артист. Кстати, эта работа принесла ему победу в Республиканском конкурсе «Узорчатый занавес» в номинации «Лучшая мужская роль». Уже в четвертый раз.Заслуженный артист Чувашии Александр Смышляев рассказал «СЧ», как научиться понимать своих героев и не уйти в ремесло
Спектакль «Р+Д», поставленный в Русском драматическом театре по шекспировской трагедии «Ромео и Джульетта», — одна из самых резонансных и горячо обсуждаемых премьер не только нынешнего сезона, но и последних лет. Особый интерес у публики вызвал балагур Меркуцио, погибающий от руки Тибальта. Обычно его характеризуют как веселого, остроумного и беззаботного молодого человека, жуирующего жизнью и высмеивающего высокие материи. Однако в нашей версии привычный образ зазвучал несколько иначе. «Чувствуется в нем какая-то невысказанная боль, внутренний разлад, несогласие с законами мироздания… Потому он так легко лезет на рожон и отпускает себя в небытие», — размышляет исполнитель этой роли, заслуженный артист Чувашии
Александр Смышляев, и в его голосе слышатся нотки горечи и досады.
Дальше речь зашла о пушкинском Германне («Пиковая дама»), точнее, о личном отношении актера к персонажу. На ум подвернулся Чайковский, который безоговорочно жалел героя и даже плакал, когда сочинял финальную сцену оперы.
Ответ собеседника не на шутку обескуражил:
— Хм, а чего ради его жалеть? Такой бедственный исход — чисто личностный выбор, когда человек сам решает, во что верить, чем поступиться, на кого уповать. Наконец, в чьи комнаты входить — «Лиз» или «Графинь». Какие уж тут оправдания!
Миф о том, что каждый актер — адвокат своей роли, казалось, был разрушен раз и навсегда. Но тут герой интервью вдруг задумался и тихо добавил:
— Ой, погодите-ка… Да, Германна все-таки жаль, ведь в итоге он свихнулся и загремел в психушку. Врагу не пожелаешь!
Что ж, в этом весь Смышляев: сомневаться, метаться, искать, копаясь в себе и своем персонаже, очень в его стиле. И хотя за плечами уже 20 лет актерского стажа, когда не грех нет-нет да и поберечься, «выехав» на прежних «фишках» и наработках, ситуация не меняется.
— По-другому не умею, — констатирует ведущий мастер сцены. — Я вообще считаю, что актеру априори не должно житься спокойно. Ему «по службе» положено мучиться, маяться, страдать и мало-помалу «кушать» себя изнутри. А иначе как понять другого человека, в смысле своего героя, его масштаб, проблематику, тональность? Если я перестаю ощущать страх перед выходом на сцену, то начинаю себя специально накручивать и заводить. Иными словами, мне страшно, когда мне не страшно, потому что в эти минуты слишком велика опасность уйти от простоты в упрощенность, от искусности в искусственность, от художественности в ремесло… На всю жизнь усвоил «завет» Валерия Николаевича Яковлева, мастера нашего курса в Чувашском институте культуры и искусств: никогда не выходи на сцену «с холодным носом», то есть без чувств. Помнится, на вступительных экзаменах во мне боролись две крайности. С одной стороны, «до зарезу» хотелось себя показать, а с другой — я жутко боялся. К счастью, все прошло благополучно: прочел стихотворение «Жди меня, и я вернусь», спел песню «Ты неси меня, река», изобразил петуха… Ах да, еще и на гитаре себе аккомпанировал! Любовь к инструменту, освоенному за неделю, передалась мне от мамы, которая очень хорошо играет и раньше даже сочиняла песни. Среди нас, абитуриентов, был чрезвычайно одаренный парень, настоящий самородок, обладавший, на мой взгляд, невероятными способностями. Но комиссия почему-то этого не оценила. Уже после я узнал, что камнем преткновения стала его чрезмерная, «железобетонная» самоуверенность, а в актерстве изначально нельзя без гибкости, проб, неудовлетворенности, готовности ошибаться, непрерывного диалога с собой. Хотя, по правде сказать, на первых порах у меня у самого было довольно поверхностное представление о театре, типа: «Щас как выйду, как сыграну…» Потом, когда вник в процесс изнутри, понял: все намного сложнее, чем я думал, но очень интересно.
А ведь действительно, ни одна другая профессия не дает человеку права проживать столько жизней, реалий, судеб. Случается, что и за один вечер.
— В спектакле по роману Жюля Верна «Вокруг света в 80 минут» я одновременно играю пять (!) ролей. Представляете, какой это темп? Постоянные переодевания и смена исполнительской манеры, перенастройка тела и речевого аппарата, перебежки между сценой, кулисами и залом, когда счет идет на секунды… Нескончаемая, ежекартинная «перетасовка» лиц и поз, мест и событий, методов и моделей поведения. Не говоря уже о том, что у каждого героя своя природа характера и амплитуда колебаний. Но мне это нравится! Запускаешь волну в зал, а тебе ее отдают, да еще и в десятикратном размере. Ради такого стоит жить!.. Многие спрашивают, не планирую ли я когда-нибудь сам ставить спектакли. Дело в том, что в моем субъективном понимании режиссура — это больше про «вне», нежели про «внутри». А я не хочу быть со стороны, за столом или в кресле. Кипеть там, вместе со всеми, куда важнее. Тем более что в театральном мире и без меня немало талантливых постановщиков. Знаете, с годами я понял одну простую вещь: нет абсолютно «твоего» или «не твоего» режиссера, каждый чем-то да будет полезен.
О тех, кого довелось сыграть, Александр готов рассказывать часами, и всем в его душе находится место, ведь даже для самого маленького и невзрачного персонажа он старается придумать историю, рельеф, почерк, психотип. Немудрено, что некоторые из них засели в памяти «намертво», причем в прямом смысле слова.
— Иногда я сам не понимаю, откуда знаю такое количество текстов. Пьеса Александра Островского «Без вины виноватые» давно сошла со сцены, а в голове до сих пор крутятся монологи Незнамова — они никуда не ушли! Но особенно сложен для запоминания рифмованный материал — его можно «взять» исключительно зубрежкой. Так приходилось заучивать роль Оргона в мольеровском «Тартюфе», где настолько бешеный ритм стиха, что если собьешься, не выберешься. Бывает, иду от зрительного восприятия информации. Вспомню, как выглядит на бумаге тот или иной абзац, строфа или строчка, каковы знаки препинания, размер букв, шрифт или расположение слов на странице, и мысль автоматически поворачивает в нужное русло. А еще при «прорисовке» образов частенько выручают внешние «зацепки», своего рода отправные точки, дающие толчок воображению и запускающие механизм действия. Это может быть все что угодно — звук или предмет реквизита, элемент декораций или деталь сценического костюма, парик или грим, который артист нередко «сочиняет» сам. Либо, наоборот, обходится без него, как получилось в инсценировке романа Федора Достоевского «Идиот».
— Князю Мышкину визуальные «метки» ни к чему, у него так называемый «внутренний грим», когда образ полностью лепится из психологического состояния героя, его логики, порывов, эмоциональной партитуры.
Также среди наиболее заметных работ Александра — чеховские Треплев («Чайка») и Войницкий («Дядя Ваня»), Человек рассеянный в одноименном спектакле по стихам Самуила Маршака (одна из первых крупных ролей в репертуаре) и целая «армия» счастливцев и неудачников, философов и глупцов, мечтателей и скептиков в произведениях Льва Толстого и Ивана Бунина, Александра Куприна и Максима Горького, Лопе де Веги и Михаила Себастьяна, Марка Камолетти и Рэя Куни. Есть и особенно дорогие сердцу постановки. Такова, например, комедия Карло Гольдони «Венецианские близнецы». По словам актера, когда в январе нынешнего года спектакль сыграли в последний раз, он едва сдерживал слезы.
— Я настолько «врос» в образы Дзанетто и Тонино, что в какой-то момент стал ощущать себя их третьим братом. С «Преступлением и наказанием» Федора Достоевского и «Ревизором» Николая Гоголя — та же «беда». С ужасом жду, когда придет время расставаться с Раскольниковым и Хлестаковым, которого считаю своим двойником. Правда, по пьесе это «молодой человек лет двадцати трех», а я уже разменял пятый десяток.
Тут Александр скорчил такую уморительную гримасу, что было крайне трудно сохранять серьезный вид интервьюера и не расхохотаться. Как оказалось, он этого и добивался, да и вообще очень любит радоваться за других и обожает, когда люди смеются — значит, они счастливы.
— Можете мне не верить, но я помню смех практически всех своих друзей и знакомых, их тембры, интонации, громкость. Теперь в моей копилке есть и ваш!
Беседовала Мария Митина.
